— Не говори мне, братушка, про Бога, всё равно не поверю, — возражал мой кузен лет на двадцать старше меня. — Не говори. Бога нет!

— Василий Дмитриевич, ну как можно отрицать то, о чём не знаешь?

Высокий ростом, дородно-крепкого сложения, с упрямой бычьей шеей и круглой, коротко остриженной головой, человек был непоколебим. Всю жизнь работал руками, тяжко напрягал спину, таскал шпалы и рельсы, ремонтируя железные дороги, а придя домой, ужинал и рано ложился спать. Кроме изредка «интересных статеек» в газете, он ничего не читал.

— Ты грамотный — и веришь, а я не токмо университетов, я в школу почти не хаживал — и не верю. Кто же из нас темнота?

Парадокс! Он гордился своей позицией и смотрел на меня свысока.

…На его глазах белоказаки зарубили шашками отца и двух родных дядей…

Не успокаивалась коловерть гражданской войны в России. Уж сколько раз на Дону и вокруг менялась власть: то красные наступают, то белые… Всполошился хутор Верхоломов. Казаки всеми семьями бросились в бега: на бричках — хозяйский хлам, куры в закрытых корзинах, лохуны-рваньё, горшки и вёдра, всяческий скарб, а поверх него — дети, бабы, старики и мужики, какие к белым не примкнули; коровы на привязях плелись следом. Кругом до горизонта самого — выжженная степь, а над обозом — пыль… Но далеко ли так уйдёшь? — Догнали их белоказаки, засверкали над головами сабли.

— Руби хохлов, они к красным бегут! — орали, гарцуя на озверевших конях вокруг бричек, тарантасов, шарабанов.

И секли мужчин, хватавшихся руками, поднятыми кверху, для защиты за клинки-молнии. Дикий вопль, надрывный визг, ржанье коней, отчаянный рёв и мольба о пощаде — всё смешалось над беженским обозом, настигнутым в жаркой степи. Лютовала рубка. Дети Дмитрия Степановича (их шестеро), да жена и старая бабушка возопили к Богу. До того часа неверующими были, а тут к Господу простерли руки.

— Молитесь! Молитесь! — заставляла старая. — Просите Бога, чтобы спас отца!

— Господи, если Ты есть, спаси нашего батю! — призывал и Василёк вместе со всеми. Тогда ему было четырнадцать лет. — Защити! Спаси! Я поверю в Тебя, если Ты сохранишь нам отца…

Но белоказак, скаля фарфоровые зубы, перегнулся с седла — и сабля его с посвистом упала на шею Дмитрию Степановичу. И ещё, и ещё раз, пока окровавленная полоса наточенной стали не доканала насмерть…

— Не говорите мне никто, что Бог есть. Его нету! — утверждал после этого всю свою жизнь Василий и приводил довод: — Как ни просили мы Его, но Он не услышал… Враньё всё это, выдумки!

— Брат, сначала надо принять Христа, быть Его чадом и не искушать… Ведь написано: по вере вашей будет вам, — говорил я Василию. — Он содействует ко благу не чужим, а Своим детям…

Говорил, но он в ответ только ухмылялся.

Тяжело и безотрадно жил Василий в многодетной семье без отца. И когда женился, своё гнездо свил, тоже не мягко стлалось ему, не сладко елось. Сбежал самовольно из колхоза в город, где жила его замужняя тётка, но беспаспортного мужика нашли скоро, за побег судили и упекли в сибирские трудовые лагеря на три года.

Старшая дочь Василия умерла рано. За нею — и вторая. Легла в постель вечером во здравии, а утром не проснулась… Он же маялся с больной женой долго: «Давление, давление…» Под конец парализовало её — и через неделю похоронили. Ещё две дочери жили на стороне… горькой жизнью. Нескладуха кругом!

— Вот уж один ты, брат, остался, — говорил я. — Прислушайся к тому, что скажу тебе…

— Ты это мне про Бога опять? — прервал он меня. — Нет Его, я уже сказал.

Я приглашал Василия жить к себе. Плохо одинокому. Да ведь уж старый, без присмотра, но он наотрез отказывался. Не знал я, что у него была болезнь — недержание мочи. Он стеснялся и скрывал её. И вот, вдобавок простудился, попал в больницу и уже не выздоровел.

Умирал Василий трудно, тяжко. Смотреть жутко. Он был без сознания, но некогда крепкое и сильное тело его ещё цеплялось за жизнь. Он боролся со смертью. Плоть его отчаянно кидалась на больничной койке, судорожно билась, как вынутая из воды и задыхающаяся рыба. Похоже, что кто-то манил его куда-то, звал в некое тёмное царство, уговаривал, тащил Василия, а он, видимо, понимал недоброе, роковое и отвечал ему как мог. «На вот тебе, сатана! Не заманишь! Не пойду!»

Он сопротивлялся смерти упорно и долго. Он её уже видел. С косой ли она была, без косы ли? Не хотел, не поддавался. А она смеялась: «Ну, куда ты от меня денешься? Ты мне давно продал свою душу. Ты — мой!»

«Нет, нет, не пойду!» — Он отмахивался руками, брыкался ногами, всем телом изворачивался…

Мы спросили врача, что это такое? Что с умирающим?

— Борется он с кем-то. Видите? — ответил врач и добавил: — В моей практике такие смерти частые. Иные люди уходят из этой жизни тихо, даже как-то радостно, с улыбкой на устах, но большинство — так, как этот.

Василий умирал, не познав Спасителя, не примирившись с Богом. Хотя бы на минутку вернулось к нему сознание, и открыл бы он глаза, чтобы рассказать нам, стоявшим у его смертного одра, рассказать то, что видел он, с кем боролся. Однако «…оттуда к нам не переходят» (Лк. 16:26).

Автор: Павел Пащенко